Культура

«Он подносил к моему горлу бритву» История американской рабыни, которая годами страдала от жестокости хозяина

Кадр: фильм «Джанго освобожденный»

«Я родилась рабыней» Харриет Джейкобс первые опубликована в 1861 году под псевдонимом Линды Брент. Это реальная история и одно из немногих сохранившихся произведений о рабстве, написанных женщиной. События, происходящие в книге, имели место в начале XIX века, задолго до отмены рабства в США. На русском языке книга вышла в издательстве «Бомбора». С разрешения издательства «Лента.ру» публикует фрагмент текста.

Я бы десять тысяч раз предпочла, чтобы дети мои были полуголодными побирушками из Ирландии, чем самыми холеными рабами в Америке. Я скорее влачила бы жизнь на хлопковой плантации, пока могила не раскрыла бы свой зев, чтобы дать мне покой, чем жила с беспринципным хозяином и ревнивой хозяйкой. Доля преступника в исправительном заведении и та предпочтительнее. Он может раскаяться, отречься от неправедных путей и обрести покой; но не так обстоит дело с рабыней, полюбившейся хозяину. Ей не дозволено иметь гордости. Для нее считается преступлением желание быть добродетельной.

Миссис Флинт разобралась в характере мужа еще до моего рождения. Она могла использовать это знание, дабы давать советы и защиту юным и невинным рабыням, но к ним она сочувствия не питала. Девушки были объектами вечных подозрений. Она следила за супругом с неустанной бдительностью; но тот понаторел в способах этого избегать. Что не находилось случая сказать словами, он показывал знаками, изобретая их больше, чем могли бы измыслить в приюте для глухих и немых. Я пропускала их мимо, словно не могла сообразить, что он имеет в виду; многие были проклятиями и угрозами, обрушенными на меня за глупость.

Однажды доктор поймал меня за стараниями научиться писать. Он нахмурился, словно был не слишком доволен; но потом, полагаю, пришел к выводу, что такое достижение может помочь в осуществлении его любимого замысла.

Вскорости в руки мне стали попадать записки. Я возвращала их со словами:

— Я не могу прочесть это, сэр.

— Правда? — отзывался он. — Тогда придется самому прочесть это тебе.

Доктор всегда завершал чтение вопросом: «Ты все поняла?» Порой жаловался, что в чайной комнате слишком жарко, приказывая подать ему ужин на маленький столик на веранде. Усаживался там с самодовольной улыбкой и велел мне встать рядом и отгонять мух. Ел он очень медленно, делая паузы между порциями пищи, которые отправлял в рот. Эти промежутки использовались для многословных описаний счастья, которое я столь глупо отталкиваю, и угроз наказания, к которому приведет мое упрямое неповиновение.

Он много хвастал сдержанностью, которую проявлял в отношении меня, и напоминал, что терпению есть предел. Когда удавалось уклониться от его речей дома, он приказывал явиться в его городской кабинет, дабы выполнить поручение. Придя туда, я была обязана стоять и слушать то, что он считал уместным адресовать мне.

Порой я столь открыто выражала презрение, что он впадал в неистовую ярость, и оставалось только дивиться, что он не поднимает на меня руку

Поставленный в определенные условия, доктор, верно, полагал, что для него лучшая тактика — быть терпеливым. Но с каждым днем положение вещей делалось все хуже. В отчаянии я сказала, что должна обратиться к бабушке за защитой и непременно сделаю это. Он в ответ пригрозил смертью и кое-чем хуже, если я пожалуюсь. Как ни странно, я не теряла надежды. Природа наделила меня жизнерадостностью, и я всегда продолжала верить, что мне так или иначе удастся выскользнуть из его хватки. Как и многие бедные простодушные рабыни, окружавшие меня, я верила, что какие-то нити радости еще будут вплетены в мою темную судьбу.

Я вступила в шестнадцатый год жизни, и с каждым днем становилось очевиднее: мое присутствие нестерпимо для миссис Флинт. Они с супругом часто обменивались гневными словами. Он никогда не наказывал меня сам и не позволял это делать другому. Получить удовлетворение с этой стороны ей было не суждено; но, когда она пребывала в гневе, никакое на свете слово не было настолько отвратительным, чтобы она не могла им в меня бросить.

Однако я, которую она презирала с такой злобой, питала к ней куда бóльшую жалость, чем ее собственный муж, чьим долгом было делать счастливой ее жизнь. Я ни разу не согрешила, да и не желала согрешить против нее, и одно-единственное доброе слово из ее уст повергло бы меня к ее стопам.

После многократных ссор между доктором и женой он объявил о намерении забрать младшую дочь, которой было тогда четыре года, чтобы она спала в его комнатах. Возникла необходимость одной из служанок ночевать в той же комнате, дабы оказаться под рукой, если дитя заворочается во сне. Для этой службы была избрана я, и мне сообщили, с какой целью все это затеяно.

Кадр: фильм «Унесенные ветром»

Умудряясь, насколько это возможно, держаться на виду у людей, в дневное время я до сих пор успешно избегала хозяина, хотя он не раз подносил к моему горлу бритву, чтобы заставить изменить линию поведения. По ночам я спала под боком у своей тетки, где чувствовала себя в безопасности. Доктор был достаточно предусмотрителен, чтобы не входить в ее комнату. Она была стара и много лет проработала в семье. Более того, он, как человек женатый и уважаемый профессионал, почитал нужным сохранять некоторую степень приличия.

Но теперь решился удалить это препятствие и думал, что спланировал все так, чтобы избежать подозрений. Он прекрасно сознавал, как высоко я ценила убежище под боком старой женщины, и преисполнился решимости лишить меня его.

В первую ночь доктор оставил дочь в комнате одну. На следующее утро мне велели вечером того же дня заступить на пост няньки. Но благое Провидение вмешалось с пользой для меня. Днем миссис Флинт прослышала об этом назначении, и в доме разразилась гроза. Я возрадовалась, слыша, как она бушевала.

Через некоторое время хозяйка послала за мной с повелением прийти в ее комнату. Первым делом она спросила:

— Знала ли ты, что теперь должна спать в комнате доктора?

— Да, мэм.

— Кто тебе сказал?

— Хозяин.

— Будешь ли ты честно отвечать на все вопросы, которые я тебе задам?

— Да, мэм.

— Тогда скажи мне, если надеешься заслужить прощение: виновна ли ты в том, в чем я тебя обвинила?

— Нет.

Она вручила мне Библию и велела:

— Положи руку на сердце, поцелуй эту священную книгу и поклянись перед Богом, что говоришь мне правду.

Я принесла клятву, которую она требовала, и сделала это с чистой совестью.

— Ты взяла святое Божье слово, дабы засвидетельствовать свою невиновность, — сказала она. — Если ты обманула меня, берегись! А теперь возьми этот табурет, сядь, смотри мне прямо в лицо и рассказывай обо всем, что происходит между тобой и хозяином.

Кадр: фильм «12 лет рабства»

Я сделала, как было велено. Пока я продолжала рассказ, она часто менялась в лице, рыдала, порою стонала. Тон ее слов был столь печален, что я была тронута ее скорбью. Слезы навернулись на глаза, но вскоре я убедилась, что ее эмоции рождены гневом и уязвленной гордостью. Она чувствовала, что брачные обеты осквернены, достоинство оскорблено, но не имела никакого сострадания к жертве вероломства мужа. Она жалела себя как мученицу, но была не способна сочувствовать тому состоянию стыда и страдания, в которое была ввергнута несчастная, беспомощная рабыня.

Однако, вероятно, в ней все же проснулась какая-то доля чувств, ибо, когда беседа закончилась, она заговорила со мной по-доброму и обещала защитить. Меня бы весьма утешило обещание, будь хоть какая-то уверенность в нем, но опыт жизни в рабстве взрастил недоверие. Она была женщиной не слишком утонченной и плохо умела контролировать страсти. Я была предметом ее ревности и, как следствие, ненависти и знала, что не могу рассчитывать на доброту.

Я не могла ее винить. Жены рабовладельцев чувствуют то же самое, что другие женщины в сходных обстоятельствах. Огонь ее темперамента разгорался от крохотных искр, и теперь пламя набрало такую силу, что доктору пришлось отказаться от задуманного.

Я знала, что запалила факел, и ожидала, что впоследствии от него же и пострадаю; но была слишком благодарна хозяйке за своевременную помощь, чтобы об этом переживать. Теперь она велела мне ночевать в комнате, прилегавшей к ее собственной. Там я стала предметом особой заботы, хоть это и доставляло ей определенные неудобства, ибо она провела не одну бессонную ночь, следя за мною.

Иногда я просыпалась, открывала глаза и обнаруживала ее, склоненную надо мной. Бывало, хозяйка нашептывала мне спящей на ухо так, словно это ее муж разговаривал, и слушала, что я отвечу. Если случалось таким образом напугать меня, она крадучись ускользала, а на следующее утро говорила, что я разговаривала во сне, и спрашивала с кем.

Наконец, я начала опасаться за собственную жизнь. Она часто оказывалась под угрозой, и можете представить — даже лучше, чем я способна описать, — какое это неприятное ощущение, когда просыпаешься глухой ночью и обнаруживаешь, что над тобой склонилась ревнивая женщина. Но каким бы ужасом это ни было, я опасалась, что со временем он уступит место еще большему.

Наконец хозяйке наскучили полночные бдения, ибо удовлетворения они не принесли. Миссис Флинт сменила тактику и теперь прибегла к другому трюку — обвинила хозяина в преступлении в моем присутствии, и в качестве автора обвинения назвала меня. К моему крайнему изумлению, тот ответил:

— Я в это не верю; но, если она все же призналась в этом, значит, ты пытала ее, понуждая разоблачить меня.

Пытала, понуждая разоблачить! Воистину, Сатане нетрудно было бы различить цвет его души! Я понимала, с какой целью он устроил это лживое представление. Оно должно было показать, что я ничего не выиграла, обратившись за защитой, власть по-прежнему в его руках. Мне стало жаль миссис Флинт. Она была его второй женой, намного моложе, а этот седовласый негодяй был способен истощить терпение и намного более мудрой и благородной женщины.

Кадр: фильм «12 лет рабства»

Хозяйка была совершенно сбита с толку и не понимала, что делать дальше. Она бы с удовольствием велела выпороть меня за предполагаемую ложную клятву, но, как я уже говорила, доктор никому не позволял меня трогать. Этот старый греховодник был опытным дипломатом. Применение плети могло привести к слухам, которые разоблачили бы его в глазах детей и внуков.

Как часто радовалась я, что живу в городке, где все жители знают друг друга! Живи я на отдаленной плантации или будь затерянной среди людского множества в густонаселенном городе, меня к этому дню уже не было бы в живых. Тайны рабства скрываются не хуже секретов инквизиции. Хозяин, насколько было мне известно, являлся отцом одиннадцати рабов. Но осмеливались ли их матери рассказывать о том, кто был отцом их детей?

Осмеливались ли другие рабы намекать на это иначе как между собой и шепотом? Нет, разумеется! Они слишком хорошо знали об ужасных последствиях. Моя бабушка не могла не видеть вещей, которые возбуждали ее подозрения. Она переживала из-за меня и пробовала разнообразные способы меня выкупить, но всякий раз ответ был неизменный:

«Линда мне не принадлежит. Она — собственность моей дочери, и я не имею законного права продавать ее»

Какой совестливый человек! Он был слишком щепетилен, чтобы продать меня; зато никакая щепетильность не мешала ему совершать куда как худший грех против беспомощной юной девушки, помещенной под его опеку как собственность дочери. Иногда преследователь спрашивал, хотела бы я, чтобы меня продали. Я отвечала, что скорее предпочла бы быть проданной кому угодно, чем вести такую жизнь. В этих случаях он напускал на себя крайне обиженный вид и попрекал меня неблагодарностью. «Разве не взял я тебя в свой дом, не сделал компаньонкой собственных детей? — спрашивал он. — Разве я когда-нибудь обращался с тобой как с негритянкой? Я никогда не позволял наказывать тебя, даже в угоду хозяйке. И вот чем ты отплатила мне, неблагодарная девчонка!»

Я отвечала, что у него есть собственные резоны защищать меня от наказания и что тот путь, которым он следует, заставляет хозяйку ненавидеть и преследовать меня. Если я рыдала, он говорил: «Бедное дитя! Не плачь! Не плачь! Я примирюсь за тебя с твоей хозяйкой. Лишь позволь мне договориться обо всем по-своему. Бедная, глупая девочка! Ты не ведаешь собственного блага. Я буду холить и лелеять тебя. Я сделаю из тебя леди. А теперь иди и подумай обо всем, что я обещал».

И я думала.

Читатель, я не рисую воображаемых картин южного быта. Я рассказываю чистую правду. Однако, когда жертве удается спастись от дикого зверя рабства, северяне соглашаются играть роль гончих псов и загонять беглеца обратно в его логово, «полное костей мертвых и всякой нечистоты».

Кадр: фильм «Цена сахара»

Хуже того: они не только готовы выдавать дочерей замуж за рабовладельцев, но и гордятся, если удается. Бедные девушки питают романтические представления о солнечном крае и о цветущих лозах, круглый год осеняющих счастливый дом. Какое разочарование сулит им рок! Молодая жена вскоре узнаёт, что муж, в руки которого она отдала свое счастье, относится к брачным обетам безо всякого почтения. Дети всех оттенков кожи играют с ее собственными светлокожими малютками, и она прекрасно знает, что они рождены от него домашними служанками.

Ревность и ненависть входят в украшенный цветами дом и лишают его всей чудесности. Южанки часто выходят замуж, зная, что супруг — отец множества маленьких рабов. Их это не тревожит. Они считают таких детей собственностью, таким же предметом купли-продажи, как свиньи на плантации. Редко случается так, чтобы они не заставляли таких детей осознать это и не вручили их при первой же возможности работорговцу, таким образом спроваживая с глаз долой.

Рада сказать, что из того правила есть некоторые достопочтенные исключения. Я лично знакома с двумя женами-южанками, призвавшими мужей освободить тех рабов, с которыми они состояли в «родительских отношениях», и их просьбы были удовлетворены. Эти мужья краснели, видя высшее благородство натуры своих жен. Хотя те советовали лишь сделать то, что было их долгом, просьба завоевала уважение мужей и сделала их поведение более образцовым. Скрытности был положен конец, и уверенность заняла место недоверия.

Хотя этот дурной обычай умерщвляет нравственное чувство даже у белых женщин, оно не исчезает полностью. Я слыхала, как дамы-южанки говорят о подобных мужчинах: «Он не только не считает, что нет бесчестья в том, чтобы быть отцом негритят, но и не стыдится называть себя их хозяином. Вот что я скажу: с подобными вещами нельзя
мириться ни в одном достойном обществе!»

Лента добра деактивирована.
Добро пожаловать в реальный мир.